Annotation of text: эссе (Журналистика, 1 курс бак)
Шапочка в стиле Ерофеева
Красная Шапочка выпила и вместо благодарности приподняла с головы свой берет.
«Вот это видите?
» И показала мне свой шрам.
А потом торжественно помолчала, изредка косясь на мои трясущиеся волосатые грабли – и снова протянула мне стакан:« Плесни ещё, волчара этакий!».
Выпили с ней как-то машинально.
О чём я с ней говорил?
В какой пропорции мешал?
Она привстала и выпила ещё сто пятьдесят, вытянувшись как струна божественной арфы.
Её рука погладила меня по волосатой спине.
В этом было что-то и от игры, и от вызова, и от обессиленного, вымученного:« Сдаю-юсь ».
Затем вся как-то изогнулась и прислонилась спиной к шершавому смолистому стволу.
Всё смешалось: и запах хвои, и майская зелень, и тоненькие золотые завитки на голубоватых жалобных висках, и бездна.
Ради того, чтобы больше не повториться никогда.
«Красивее всего у неё запястья, конечно », думал я, забалдевая.
Ноги подкашиваются.
Пусть земная утроба поглотит меня!
Пусть три, пять, десять часов беспамятства, пусть я сдохну под забором и не останется ничего святого.
Лишь бы вот так, у сосны, не чувствуя собственного тела.
А потом будет Курский вокзал, и Петушки, и « поцелуй тёти Клавы ».
И бесконечные рожи, небритые и потные будут мелькать в глазах.
И я налью себе и им по сто пятьдесят, затем по двести, пока не будет семьсот на рыло.
И ангелы, мои вечные спутники, будут качаться среди березовых веток и приговаривать:« Пей, волчара, упокой Бог твою грешную заспиртованную душу ».
А я возоплю:« Плохо мне, родименькие!
» А они полоснут меня по лицу своими ангельскими крыльями и запоют так тоненько-тоненько, как гранёные стаканы с живительной влагой:« А ты потихонечку приди к бабе Глаше, она тебе рассольчику нальёт, и всё станет хорошо ».
А я их вопрошу:« А к моей Красной Шапочке?
» А ангелы печально смолкнут и полетят к себе на розовенькие облака.
И подойдёт ко мне контролёрша, и выгонит меня к чёрту лысому на улицу, и поморщится от моей непотребности и духа смердящего.
И все эти рыла, свиные и козлиные, зверские, не людские, уставят свои сочувственные буркала и выплюнут из себя раскатистый хохот.
Ведь баба Глаша давно отдала Господу душу, и закрыто метро, и в такси меня не посодют.
А моя Красная Шапочка – всего лишь внучка бабы Глаши, и уж она-то знает, почему я снова неприкаянный и почему больше к ней не хожу и не мну её спину своими звериными лапищами.
Она шутливо провела своим тоненьким пальчиком по моей щеке:« Какой ты колючий!
И уши у тебя большие, и запах от тебя звериный ».
А я ничего не могу ей сказать в ответ, когда она вот так вот пиявит своими бельмами мою душу.
Когда возвращается под утро, пропахнув водкой и чужим одеколоном.
И когда жалобно всхлипывает, вспоминая пироги бабы Глаши, и платок бабы Глаши, и еще что-то бабыглашино.
Я вот только рассол от неё помню.
Я почувствовал, что не могу так больше.
Она такая доступная, и одновременно недоступная, такая детски-невинная, и чересчур взрослая для своих неполных 19.
Я ударил её.
Со всей злостью и остервенением.
Она упала, нелепо извернув конечности.
Хрипит, захлебываясь кровью, разметавшись, как блудница, и лепечет так ласково-встревоженно:« За что ты меня так, Волчонок?
» Она красивая, такая красивая, что аж до смерти.
И обескровленные губы, и белое-белое, как полотно, лицо.
И вокруг тишина.
А я просто закрываю дверь и покупаю на последнюю мелочь билет до Петушков.
И тройной одеколон.
На всякий случай. ***\n - Зачем-зачем?.. зачем-зачем-зачем?.. - бормотал я...
Они вонзили свое шило в самое горло и провели им до самого пупа.